5 338
Материал любезно предоставлен Tablet
Что бы случилось, если бы 100 лет назад к власти в России вместо большевиков пришли меньшевики? Этот вопрос вполне оправдан. И можно даже найти ответ - только частичный ответ, вероятно, но точно ответ.
Постановка вопроса оправданна, потому что в марте 1917 года, когда самодержавие было свергнуто, меньшевики были, возможно, самой сильной политической партией в России, а большевики - маргинальным движением. Надо вспомнить, что и те и другие первоначально были фракциями в составе Российской социал‑демократической рабочей партии (РСДРП), которая была российским аналогом Германской социал‑демократической партии. Меньшевиков возглавлял Юлий Мартов и другие люди, чьи взгляды соответствовали тому, что немецкие социал‑демократы называли ортодоксальным марксизмом, который требовал установления политической демократии. Лидером большевиков был Ленин, по своему политическому темпераменту диктатор и конспиратор. Различия между теми и другими привели к разрыву, но он не означал деления РСДРП ровно пополам. К 1917 году у большевиков было некоторое количество последователей среди петроградских рабочих и в ряде других городов, зато они пользовались щедрой финансовой поддержкой, исходящей из секретных источников, вероятно связанных с правительством Германии. Но у них не было разветвленного партийного аппарата, и никто из их лидеров не пользовался особенной популярностью.
Меньшевики, напротив, имели сильные позиции в рабочем движении. Местные советы, возникшие спонтанно, провели выборы, и меньшевики показали на них хорошие результаты. Они были преобладающей партией в Грузии и вообще на Кавказе. Они пользовались поддержкой у евреев, точнее сказать, у обоих классов евреев. Мартов и многие другие меньшевистские лидеры - большинство их - были типичными представителями русской интеллигенции в ее еврейской версии. Они, вероятно, знали идиш и не отрекались от своего еврейского происхождения, но считали себя интернационалистами. И меньшевизм нашел поддержку у идишеговорящего еврейства, составившего Всеобщий союз еврейских рабочих, или Бунд, который был основной опорой партии (наряду с другими еврейскими фракциями). Меньшевики также заключили союзы с крестьянской партией, социал‑революционерами и с теми, кто считал себя либералами. Учитывая все это, легко вообразить, что если бы только российский политический ландшафт развивался естественным образом - если бы! - меньшевики, их фракции и их союзники со временем возглавили бы государство.
Юлий Мартов. 1917Однако Ленин был гением маневрирования. Его партия росла, но, несмотря на это, никто из ее лидеров, за исключением самого Ленина, не верил, что большевики могут совершить государственный переворот. Ленин же верил в это и уговорил своих товарищей попытаться. Они произвели свой переворот в ноябре (или октябре, по старому стилю) 1917‑го и представили его как решающее событие, произошедшее по воле Истории, с заглавной буквы. В этом отношении Ленин тоже был гением. Он знал, как перекричать других своим громоподобным теоретизированием. На самом же деле победа большевиков была чистой случайностью. Без самого Ленина переворот в Петрограде никогда не произошел бы. Он бы также не произошел, если бы Мартов и другие революционные лидеры лучше понимали, к чему стремится Ленин.
Так вот, что, если бы меньшевики сделали правильный шаг и дали бы отпор большевикам, - что тогда? Какими людьми оказались бы меньшевики на вершине российского политического олимпа? У нас есть способ ответить на этот вопрос. Хотя Петроград был крупнейшим русским городом, а Москва - следующим за ним, с другой точки зрения самым крупным русским городом был Нью‑Йорк. К 1917 году в Нью‑Йорке поселилось более полутора миллионов иммигрантов из Российской империи; большинство из них были евреями, но были также русские и представители других национальностей. Рабочие кварталы в Петрограде и других российских городах политически склонялись влево; то же происходило в иммигрантских кварталах на Манхэттене, в Бруклине и Бронксе.
Это было связано с тем, что в этих кварталах рабочими и политическими лидерами были ветераны российского революционного движения еще с царских времен, как правило, ветераны меньшевистского подполья, не из верхней интеллигентской прослойки, но - в подавляющем большинстве случаев - из Бунда. Люди, которые создали швейные профсоюзы в Нью‑Йорке (а также в Чикаго и других городах) и учредили Нью‑Йоркскую социалистическую партию (и ее наследников - Социал‑демократическую федерацию и Американскую рабочую партию 1930‑х годов), а также многие важные институты нью‑йоркской социал‑дмократии, Круг рабочих и другие благотворительные организации, жилищные кооперативы, летние колонии и, наконец, еврейскую ежедневную газету «Форвертс», - эти люди были, по сути, нью‑йоркским филиалом меньшевистской партии. В Нью‑Йорке - в отличие от России - меньшевики стали бороться с большевиками - и победили. И затем процветали. До 1938 года президентом городского совета Нью‑Йорка был Барух Чарны Владек, директор «Форвертса» и член Американской рабочей партии, легендарный герой бундовского подполья царских времен, человек, познавший и царскую тюрьму, и сибирскую ссылку и сумевший устоять, когда сам Ленин уговаривал его изменить своим революционным принципам.
Разумеется, меньшевизм в Нью‑Йорке приобрел местный колорит: все были рады размахивать американским флагом. Но он сохранял русскую социал‑демократическую идеологию, пока, сделав все, что они могли сделать, левые иммигранты не влились в ряды американских либералов. Это было важным достижением американской политики в период президентства Франклина Делано Рузвельта и Гарри Трумэна.
Обложка номера «Форвертса» от 3 августа 1924 года. В центре в овале Б. Ч. Владек, внизу в центре А. Рыков и Ф. Дзержинский.
Из альбома «A Living Lens. Photographs of Jewish Life from Pages of the Forward». N.‑Y., London: Forward Books, 2007
Я не хочу сказать, что, если бы меньшевики в Петрограде преуспели в борьбе с большевиками, российская политика последующих лет стала бы напоминать нью‑йоркский либерализм. И все‑таки, если бы меньшевики выжили в России, если бы их партия не была ликвидирована, если бы им позволили дальше развиваться и процветать, если бы Бунду было позволено существовать и расти дальше, если бы меньшевистские лидеры сохранили свое влияние, если бы Мартов вместо Ленина стал главой государства - если бы все это произошло, Россия в ХХ веке пошла бы - смогла бы пойти - по пути, разительно отличающемуся от того пути, по которому она в результате пошла.
Но этому не суждено было случиться. Поэтому годовщина мрачная. Мне жаль лишь того, что в нашем столетии утраченные возможности могут быть утрачены также для памяти. В России память о меньшевиках исчезла полностью вместе с самой партией (которая как институция продолжила существовать только в Нью‑Йорке, где оставшиеся ее лидеры издавали партийный журнал - «Социалистический вестник» - до 1960‑х годов). Но и в Нью‑Йорке тоже память об этих старых традициях - русской социал‑демократической идее, которая так значительно повлияла на сам город и на американскую еврейскую жизнь в те времена, - возможно, исчезла или, как сказал в Петрограде 1917‑го Мартову известный перебежчик от меньшевиков к большевикам Лев Троцкий, была отправлена «на свалку истории». 
«Губернатор». По рассказу Л. Андреева.
БДТ им. Г. А. Товстоногова.
Режиссер Андрей Могучий, художник Александр Шишкин.
«Губернатор» по рассказу Леонида Андреева, как он выглядит в спектакле Большого драматического театра, не к современности обращен. Суетливого сличения «наших дней» с ситуацией плохой власти нет. Жажды обличения тоже нет. Все глубже, мощнее, серьезней и трагичней. Спектакль о самом грозном и недорассказанном в истории России. Нет нужды уточнять — революция ли это 1905-го или 1917 года, первая, вторая, третья, буржуазная, пролетарская, февральская, большевистский переворот или Великая Октябрьская… Нет, конечно, для историков, для партийно мыслящей интеллигенции — всякое лыко в строку, и каждое прилагательное в определении столетних событий имеет принципиальное значение. Но по существу принципиальны только преступления, совершаемые одними над другими. Всегда, тысячелетиями. Очень знаменитый и забытый рассказ писателя выстрелил «в яблочко». Без поправок и подделки он понят режиссером Андреем Могучим и абсолютно серьезно разыгран на сцене. Композиционные вставки из текстов того же Андреева и из «Капричос» Гойи (литературная композиция Светланы Щагиной) совершенно слились с режиссерским текстом. Несмотря на большой численный состав исполнителей, спектакль — о человеке. О совести, о двух правдах, движущих человечеством и историей.
С художественной стороны это цельное и красивое сочинение. Да, именно красивое и гармоничное, несмотря на дисгармонию фабулы (а, может быть, благодаря ей). Все слилось воедино — острая музыкальность Олега Каравайчука и невероятные звучания «Симфонии гудков» Арсения Авраамова, наполняющие и воздух, и уши разнообразием и ужасом конкретных шумов реальности; и — снова — невероятная сценография Александра Шишкина. Никакое кино не в состоянии так поразить зрение эффектом усердно работающей диафрагмы, лежащей в основе превращений сценического пространства. Оно то увеличивается до полного объема сцены, то сокращается до узкой, похожей на гроб, комнаты, где меряет, как на последнем плацу, шагами пол несчастный губернатор. Диафрагма понижает потолок до размеров кабинета или гостиной или повышает его до верхних пределов, выше арлекина. Зеленые занавеси в цвет конторского сукна (но по фактуре шелковистые) то закрывают всю сцену, то драпируются безобидными складками в портьеры, то кажутся театральными полотнищами, открывающими и закрывающими представление. Сценография так разнообразна и изобретательна, что сама по себе является событием, но для спектакля она незаменима, она отчетливо знаковая и согласована с каждым общим движением. Трансформации мало назвать переменами, они — волшебство. Совершенная театральная техника, скажете вы. Нет, не то. Много разной техники видится на современной сцене, но техника, настолько подчиненная замыслу, настолько рукотворная и творчески осмысленная — большая редкость. И свет (это уже заслуга Стаса Свистуновича) — от первого занавеса на просцениуме, цвета пожелтевшей от времени бумаги, с вырастающими на нем людскими тенями, до рембрандтовских контрастов света и тьмы, до тривиально светлой гостиной, до сумерек финала — еще одна логика спектакля.
Сцена из спектакля.
Фото — C. Левшин.
Как рассказ поделен на главки, так и спектакль строится эпизодами. Их всего одиннадцать, названия и номера высвечиваются на верхней панели. Их сопровождает голос Василия Реутова, и как же приятно было увидеть актера на поклонах: значит, это был живой голос, а не запись, умертвляющая человеческий голос. В спектакле два пролога. Один — от театра. Вдоль сцены посажены лицом к залу все персонажи. Это пролог о равенстве, о тщете поисков виноватых в том, что случилось в 1905-м и во все другие грозные годы. Второй пролог — от рассказа. Он как бы врывается преждевременно. Губернатор ждет смерти, ходит по комнате-гробу, ложится на кровать и зовет какого-то Алешу, который так и не приходит. Только в финале понятно, что он звал сына, кого-то, кто бы его пожалел, последнего из людей, связывающего его с жизнью. Второй пролог — не явь, а сумеречное состояние человека, обреченного на страдание. Из-под колосников по пожарным лестницам спускаются два джентльмена в котелках, кирасах и с железными крыльями. И тоже не сразу понятно, что это ангелы мщения. Они первыми, еще в воображении губернатора, убивают его. В реальности губернатора убивает рабочий, но ангелы дожидаются справедливого конца, чтобы, заново облачившись в железные кирасы и крылья, вернуться обратно, наверх. И еще два слова об ангелах: у них почти нет слов, но когда они говорят, то слышатся не мужские, не женские, а какие-то средние голоса. И хотя это не столь важный штрих для всего решения, его надо обязательно отметить как отсутствие случайностей даже в мелочах. Таких, скажем, как щелчки электрическим выключателем, которые, новичок на земле, делает один из ангелов.
Губернатор обременен только двумя предметами: подушкой и белым платком. Подушку, простреленную ангелами и «кровоточащую» пухом, он крепко прижимает к себе. Это его вещь, его защита, его боль, исходящая изнутри согбенного тела. Платок — тут целая поэма. Платок в руках, чтобы обтереть лицо; платок, чтобы наскоро перевязать руку, пораненную осколком. Это побочные функции платка. До главной добираемся не враз, потому что и сам губернатор боится этого главного: платком, направив его куда-то вдоль, а не ввысь, он сделал знак солдатам, чтобы стреляли в людей. Платок кротким облаком витает на видеопроекциях по обеим сторонам сцены. Кажется, что белый платок преследует губернатора, как рок, вызывая все новые спазмы раскаяния. Да, именно в этом и состоит сюжет: в преступлении и раскаянии, в ожидании смерти как высшего суда. Убить сорок семь человек, голодных и ожесточенных жизнью, — губернатор не в силах осознать своей вины, он как будто прав, он олицетворение порядка, он получил одобрение акции из Петербурга, однако не сомневается в том, что заслуживает смерти.
Сцена из спектакля.
Фото — C. Левшин.
Одна из правд, открытая в спектакле, — правда человека, не обязательно именно этого губернатора, а многих, также отдававших приказы, тех, у кого вера в собственную правоту перевешивала угрызения совести, у кого закон всечеловеческого равенства перекрывался ложными законами общественного долга. Да и понимает ли губернатор тех, кого по его приказу убивали? Нет. Почему, спрашивает он себя в отчаянии непонимания, они не могут купить за три рубля золотое обручальное кольцо, чтобы было понятно, семейные они или нет? Предельная наивность человека, который не знает, что такое голод, безденежье, нищета. Но в спектакле высветлена и другая правда. Ее место не в кабинете, не на губернаторской даче, а на Канатной улице, на заводе, в той братской могиле, что будет вырыта для сорока семи убиенных. Для этой правды понадобились литературные вставки, превращенные в театральные эпизоды совсем иного письма: плакатного, эпического. Это монолог рабочего — он звучит проклятием рабов хозяевам. Рабов от времен египетской древности до последних дней человечества. Эти рабы так же «сановиты», как их хозяева. Разделение на рабов и хозяев, неистребимое до скончания веков, чревато взаимной ненавистью. Две правды все сходятся и сходятся в смертельном поединке, и Россия здесь в лидерах.
Монолог заводского рабочего звучит под неостановимый стук молота, под грохот невидимых и вечных цехов, где труд — кабала и истязание. Он звучит, как стихи. Это голос человека, у которого труд отобрал душу. Где моя душа? Верните мне душу! И верните убитого ребенка. Об этом же, о страшной потере, второй монолог, женский. Он — и горький плач, и безумие, в котором мать укачивает девочку, рассказывая ее мертвому телу сказку о великане. Размахивая над убитой дочерью красным флагом, рабочий ритмически организует женский монолог — и в конце концов укрывает ребенка флагом, как делалось это с телами погибших на войне. Большой мир — вне губернаторского кабинета, без скучающей жены, без окружающих его дураков и прихлебателей, а также предателей, без давно чужого сына —губернатор познаёт уже после приговора, когда читает письма. Их, самые ожидаемые, читают двое полицейских. Одно — от человека-миротворца, толстовца, — губернатор читает сам. Еще одно читает автор, безымянная гимназистка. Одна душа и одно сердце, которое будет его оплакивать, откликается на СОБЫТИЕ, и сознание хоть какого-то исцеления, пусть посмертного, облегчает муки преступника.
А. Магелатова (Гимназистка, написавшая письмо Губернатору).
Фото — C. Левшин.
Спектакль — двойное ожидание: и зал, и губернатор ждут, когда его убьют. Смерть написана на его челе и вдавлена в это чело, как каинова печать. Вот он оказывается на улице, где рабочий со свитой из ангелов мщения стреляет в него. И когда наконец-то свершился приговор, начинается странный, трогательный балет гимназисток. Они вьются веревочкой по сцене, переплетаются, подпрыгивают, скачут на скакалках, кружат, как настоящие балерины (они и есть таковые — ученицы балетной школы им. Н. Долгушина). Стайка подростков в белых школьных фартучках переводит действие в новый регистр: это приход невинности, покуда еще не оскверненного начала бытия, но ту гимназистку, что видела во сне похороны губернатора и обещала думать о нем и жалеть его, уже не различить в девических хороводах.
В спектакле занята, пожалуй, вся труппа. Георгий Штиль выходит в крохотной сценке. Он играет старика Егора. Губернатор спрашивает Егора (потому что спросить больше некого), убьют ли его? «А, пожалуй, что и убьют», — честно говорит Егор, отвечая не за себя только, а за всех — за «народ». И роли-то нет, но важность двух реплик сокрушительна. Монологи заводского рабочего, вообще весь его пролетарский гнев, как будто с ожившего плаката, изображающего революционера с флагом в руках, и скорбные вопли его жены, потерявшей ребенка, в исполнении Руслана Барабанова и Аграфены Петровской — замечательно яркие, экспрессивные работы, личные достижения. Жену губернатора, Марию Петровну, Ирина Патракова играет резко и безжалостно; то же можно сказать об Анатолии Петрове в небольшой роли Козлова, чиновника по особым поручениям (в том числе — «приглядывать» за губернаторской женой). Некоторые роли как будто и не роли вовсе — монахини; какие-то лица, мелькающие в вихре действия; солдаты, стреляющие в рабочих; танцующие гимназистки, — но все происходит сообща, по сговору, и в нашем случае этот сговор можно даже назвать обыкновенным театральным словом «ансамбль». Он есть, он крепок единством настроения, чувства, мысли, композиции.
Д. Воробьев (Губернатор).
Фото — C. Левшин.
Труднее всего Дмитрию Воробьеву в роли губернатора Петра Ильича. Никак нельзя было расчувствоваться, заменить страдание слезливостью, катарсис — видом сценического нытья. И Воробьев мужественно держит планку мужественности. Его герой одинок. Это и каиново преступление, и каиново одиночество. Его сквозная тоска: «Пожалейте кто-нибудь». То военным шагом меряющий сцену, то застывающий в унынии у себя за столом в кабинете или на даче — повсюду душно, и страшно, и стыдно губернатору. Вспышки откровения перед стариком Егором; или некоторое презрение к бесстыдству жены; или окрики на служивых, плохо служащих; или внезапный порыв поехать, посмотреть на трупы — и он видит эти сваленные в один ряд тела; или автоматические вопросы: «Прошение? С прошением?», уже предчувствуя, что ЭТИ не для просьб слезли с верхотуры сцены, — Воробьев находит меру тех разных переживаний, которые одолевают его героя. Ясно, что роль еще будет расти и строиться, но в ней такие перспективы и такие уже сейчас заданы просторы, что за актера можно порадоваться.
Русская революция, ее причины и последствия отражены в гениальной литературе ХХ века: в романе А. Белого «Петербург» (и родство с этим романом чувствуется в рассказе Л. Андреева), в пьесах и романах М. Булгакова, в романе М. Шолохова «Тихий Дон»… Эти произведения и сейчас есть на афишах петербургских театров. И можно сказать, что единая для этих произведений тема не будет в ближайшие века исчерпана театром. Значение же его, театра, не в том только, чтобы говорить все, что захочется ему и что захочется публике. Значение театра и в том, чтобы подняться над простыми вопросами и задать другие, очень сложные. Не факт, не документ, а философия факта и документа доступны театру. Губернатор в спектакле называет свою ошибку — политическую? этическую? историческую? — не иначе как СОБЫТИЕ. Он прав, если отойти от реальной ситуации 1905 года в одном, отдельно взятом городе России. Событием является и отражение СОБЫТИЯ в искусстве. В 2017 году столетие русской революции будут отмечать везде и по-разному. Петербург и БДТ сделали это первыми, страстно и одновременно беспристрастно.
Авторы: Вардан Эрнестович Багдасарян - д.и.н., проф., зам. главы Центра научной политической мысли и идеологии (Центр Сулакшина); Сергей Иванович Реснянский - д.и.н., проф., академик РАЕН, член союза журналистов РФ.
Фото: картина Ивана Владимирова «Взятие Зимнего дворца».
Одним из значимых факторов распада СССР являлось дезавуирование советской истории. Критическая кампания в СМИ была начата в 1987 году и приурочивалась к столетию Октябрьской революции. Вначале в фокусе критики оказывался сталинизм и брежневизм, затем - весь советский период истории и, наконец, всей России. Следствием такой критики оказалось распространение представлений о нелегитимности СССР, как преступного, по своей сущности, государства. Подсказываемым выводом из исторической делегитимизации СССР являлась его самоликвидация. Технология делегитимизации государства через дезавуирование истории применяется и в отношении Российской Федерации. Негативизация истории России напрямую сопряжена, таким образом, с вопросами обеспечения государственной безопасности.
Традиционно для обозначения антироссийской пропаганды в преломлении к прошлому используются понятия фальсификация или мифологизация истории. Такие обозначения уводят, в действительности, в сторону от существа методологии и методики формирования этой пропаганды и, соответственно, когнитивно блокируют возможности практического противостояния ей. Дело состоит не в том, что фальсифируются факты. Как правило, прецедент фальсификации и невозможно доказать. Историк отбирает значимые с его точки зрения факты и интерпретирует их, исходя из собственных методологических и ценностных представлений. Невозможность доказательства преднамеренного искажения исторической правды обусловило неэффективность и, как следствие, закрытие, просуществовавшей три года Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России.
Понятие мифологизация истории, раскрываемое как ее искажение, преднамеренная неправда, эквивалентна фальсификации, а потому содержит и все соответствующие ограничители в возможности в вынесения вердикта об идентификации мифотворчества. Если же под мифом понимать особый художественно-образный тип познания и информации, то, необходимо заметить, что, хотя мифологизация и используется как прием негативизирующей пропаганды, но далеко ее не исчерпывает.
В пропаганде важны не сами факты, а их встраивание в те или иные исторические концепции (концептуализация). Концепции, в свою очередь, встраиваются в соответствующие идеологии (идеологизация). Идеологические матрицы существуют априори, задавая направленность исторического поиска. Антироссийская историческая пропаганда методологически реализуется через встраивание фактов прошлого (исторического нарратива) в идеологическую матрицу россиефобии. Для противостояния этой пропаганде анализа фактов оказывается, таким образом, принципиально недостаточно. Необходимо проведение деконструкции исторического нарратива, помимо уровня эмпирического, также на уровнях концептуализации и идеологизации (парадигм). В соответствии с этими установками предлагается методика анализа антироссийской исторической пропаганды в отношении к историческому нарративу революций 1917 года. Выдвигаемые интерпретации реконструируются через призму системообразующей для них идеологической матрицы. Применительно к рассматриваемой проблематике антироссийской исторической пропаганды реконструируется матрица советофобии, как составного звена россиефобии.
Дезавуирование советского периода истории не может не включать негативизации ее исходной точки, каковой являлась Октябрьская революция. Вторая составляющая используемой методики деконструкции исторической пропаганды заключается в выявлении оснований политического интереса. Как правило, такой интерес в преломлении к важнейшим событиям истории России имеет и геополитическкое выражение. Политическая ангажированность не всегда, впрочем, означает прямого обслуживания политических субъектов, а именно принятие идеологической матрицы этими субъектами политически выражаемой.
ИДЕОЛОГЕМА №1. ОБ УКРАДЕННОЙ ОКТЯБРЕМ СВОБОДЕ
Один из наиболее распространенных россиефобских стереотипов состоит в утверждении об имманентном неприятии России и русскими свободы. Исторически это представляется в виде драмы периодически подавляемых попыток либерализации. В череде такого рода попыток указываются - Кондиции 1730 года, деятельность екатерининской Уложенной Комиссии, реформаторские проекты Негласного комитета и Сперанского, реформы Александра II и др. И всякий раз, в этой версии, «движение к свободе» подавлялось воспроизводимой автократией. Важное место в череде либеральных исторических проявлений отводится Февралю 1917 года. Российская элита в очередной раз рванулась к свободе. России был представлен уникальный шанс построить демократическое, гражданское общество. К власти пришли интеллектуалы-профессора. Однако шанс был утрачен. Октябрь лишил Россию свободы, которую ей дал Февраль. Именно в такой драматической развертке излагал, в частности, сценарное содержание 1917 года Н.Я.Эйдельман в своей популярной в конце 1980-х - начале 1990-х годов книге «Революция сверху».
К принятию идеологемы «украденной Октябрем свободы» логически подводит и поддерживаемая, к сожалению, академическим сообществом концепция единой революции 1917 года, включающей февральскую и октябрьскую фазы в единый революционный процесс. Февраль оказывается завязкой сценария национальной трагедии, Октябрь - его трагической развязкой. Тезис о единой российской революции был закреплен и в принятом в январе 2014 года историко-культурном стандарте. Он контекстуализируется с теорией модернизации, применительно к которой Февраль открывал перед Россией модернизационную перспективу, Октябрь же выступал как контр-модернизация. Иногда по отношению к советскому периоду используется понятия консервативная модернизация, то есть модернизация опять-таки без институтов гражданского общества.
Основной довод в пользу тезиса о единой революции состоит в процессной связности событий 1917 года. Но также процессно связана с ними и более ранняя, и более поздняя событийная канва. История в целом развертывается в качестве связного процесса. По этой логике в единую революцию следовало бы относить и революционные потрясения 1905–1907 годов. Более важно то, что февральская и октябрьская трансформация утверждали две различные парадигмы. Ключевые вопросы парадигмального расхождения - выбор между: экономической моделью капитализма, с сохранением частной собственности, и социализма, с обобществлением средств производства; приматом индивидуального права, с равенством возможности и коллективистски трактуемой справедливостью, с фактическим социальным равенством; интеграцией в единый объединенный вокруг западных демократий мир и выдвижением системной альтернативы буржуазному миру. Различие и даже дихотомичность февральской и октябрьской революционных парадигм и позволяют говорить не об одной, а именно двух революциях.
Показательно, что несмотря на поддержку концепта о единой революции академическим сообществом Президент в Послании Федеральному Собранию озвучил традиционный подход о двух революциях. То как это было произнесено указывает на сознательный выбор в пользу этого подхода. «Наступающий 2017 год - заявил Президент, - год столетия Февральской и Октябрьской революций. Это весомый повод еще раз обратиться к причинам и самой природе революции в России. Не только для историков, ученых. Российское общество нуждается в объективном, честном, глубоком анализе этих событий. Это наша общая история, относиться к ней нужно с уважением».
Идеологема «украденной в 1917 году свободы» имеет и соответствующие политические пролонгации. 1991 год в ассоциативном историческом ряду предстает в качестве нового Февраля. Но в очередной раз, согласно либеральной схеме, порыв к свободе в России был подавлен. Подавление свободы связывается уже с путинским периодом. Сценарий единой революции - «от свободы к несвободе» в версии теории модернизации проигрывается повторно по лекалам 1917 года. Либеральное доминирование в дискурсе Столетия революции безусловно будет означать и формирование через него антирежимных настроений в настоящем.
Образ утраченной свободы является в значительной мере результатом ретроспективной экстраполяции, переносом в 1917 год вызовов и смыслов явлений более позднего времени. Основное противоречие между февралистами и большевиками определялось, в действительности, проблемами социальными (такими, как крестьянский вопрос, или рабочий контроль на предприятиях), а не проблемами политических свобод, по которым позиции противников в значительной мере совпадали.
Еще одна воспроизводимая идеологема демонизации России связана с представлением ее истории как череды кровавого массового террора. Время Ивана Грозного и Сталина предстают как реперные точки единой процессной линии подавления государством человека. Принципиальное значение в этой схеме отводится и Октябрьской революции. В теории системного анализа утверждается, что сущность системы определяется в значительной мере ее генезисным основанием. Если террор был уже развернут в Октябре, то и весь советский период оказывается задан логикой насилия. Если же, в свою очередь, современная Россия преемственна СССР, то матрица подавления человека «молохом государства» распространяется и на нее.
Представление о красном терроре как системообразующем признаке советской модели государственности, имплементирован в настоящее время даже в школьное образование. Соответствующий взгляд на ранний советский период внедряется уже в начальной школе. Так, в рабочей тетради по «Окружающему миру» за 4 класс в разделе «В поисках справедливости» школьникам предлагается следующее изложение содержательной канвы этого периода: «Верх в борьбе одержали красные. Часть побежденных покинула родину, других победители выслали на чужбину, расстреляли, лишили свободы. Соловецкий монастырь - духовная святыня России - на десятилетия стал тюрьмой и каторгой для тысяч людей. Замечательный ученый, исследователь древнерусской литературы Дмитрий Сергеевич Лихачев также был узником в лагере на Соловках. После революции и Гражданской войны изменилось лицо родной земли, уничтожалась историческая память народа: разрушали храмы, сносили памятники, переименовывали города и улицы». При прочтении такого рода текста у четвероклассников не может возникнуть другого представления, что поиски справедливости (так называется раздел), как недостижимой утопии оборачиваются на практике репрессиями.
Большевики действительно прибегали в политической борьбе к тактике террора. Вряд ли это будет кто-то отрицать. Но террор не был их исключительной тактической линией. И не большевики в 1917 году явились инициаторами революционных репрессий. Репрессивная политика была уже развернута ранее Временным правительством. Репрессии акцентировано обрушивались на «слуг царского режима», прежде всего чинов полиции. Уже в июле 1917 года был введен запрет занятия бывшим жандармам, полицейским и агентам выборных должностей. Учинялись расправы над видными черносотенцами. Жертвами репрессий Временного правительства едва не оказалось в июле 1917 года руководство самих большевиков. Однако репрессий со стороны февралистов приверженцами идеологемы нереализованной февральской свободы принято не замечать.
С интерпретацией Октябрьской революции как исходной точки красного террора не вяжутся и факты первых шагов новой власти. Арестованные во время штурма Зимнего дворца министры Временного правительства были через некоторое время отпущены по домам. По отношению к ним не только не прибегли к расстрелам, что, казалось бы, требовала логика массового террора, а даже к элементарному тюремному заключения. Для сравнения, члены ГКЧП, содержались под стражей почти полтора года. Второй Съезд Советов, наряду с историческими декретами, принял решение о полной отмене смертной казни. Не террор, таким образом, а установка на отмену наиболее жестких форм репрессий была изначально принята на щит новой власти. Смертная казнь была законодательно восстановлена более чем через полгода - 13 июня 1918 года. Обстоятельства, практическая задача самосохранения, заставили впоследствии большевиков действовать иначе. Но это уже был ответ на возникающие вызовы, а не исходный замысел.
В Гражданскую войну к тактике террора прибегали все стороны. Нельзя было оставаться гуманистом, тогда как твои противники используют негуманистические методы, ведут борьбу на уничтожение. Не используй, очевидно, большевистское руководство тактику террора, оно само бы стало жертвой белых репрессий.
На первых порах большевики часто отпускали взятых под арест противников под честное слово, что впредь они не будут вести борьбу против советской власти. Одним из отпущенных таким образом был атаман Петр Краснов. Но «честное слово» нарушалось. Краснов и другие, оказавшись на воле брались снова за оружие. Естественно, что в критической ситуации 1918 года от гуманистических практик отношения к противнику большевики были вынуждены отказаться.
ИДЕОЛОГЕМА №3. РЕВОЛЮЦИЯ КАК «РУССКИЙ БУНТ»
Тема «русского бунта» при соответствующей акцентировке национальной специфики легко переходит в тему «русского варварства». Идеологема о варварстве русских - один из наиболее устойчиво воспроизводимых стереотипов западной мысли в отношении России. Он уже был широко распространен в Европе в эпоху Просвещения, соотносясь с триадной схемой развития человечества - дикость - варварство - цивилизация. Ведущие фигуры просветительской идеологии высказывались в отношении позиционирования русских в качестве варваров. И эта идентификация была с определенными модификациями, характерными для контекста соответствующих исторических эпох, сохранена до настоящего времени. Образ «ватника» активно используются сегодня в антироссийской пропаганде, будучи современной модификации той же темы русского варварства.
Матрица русского варварства была перенесена и на советский период истории. Требовалось доказать, что проект СССР не есть выражение исторического прогресса, а воспроизводство темной архаики. Применительно к Революции речь шла о дионисийской, разрушающей архаике «русского бунта». Акцентировалась антикультурность революционных сил, противопоставление их интеллектуальной и творческой элите. Используются, в частности, слухи о массовом вандализме, проявленном после взятия Зимнего дворца, разграблении утвари, изнасиловании представительниц женского батальона. Эксцессы такого рода были, как они были, и во всякой революции. Их не скрывали в своих мемуарах и сами большевики. Но это были именно эксцессы, которые большевики стремились категорически пресечь. Уже через пять дней после штурма Зимнего была создана специальная Городская комиссия, которая оценивала нанесенный ущерб и фиксировала все прецеденты незаконных действий. Были зафиксированы случаи трех изнасилований. Случаев расправ над защитниками Зимнего дворца (в частности, выбрасываний из окон, о чем говорили противники) не было зафиксировано вовсе.
Размер нанесенного материального ущерба оценивался суммой в 50 тысяч рублей - не столь большая величина для штурма. Часть похищенных предметов властям удалось найти у перекупщиков, у иностранцев, покидающих Россию и вернуть во дворец. На фоне других революций Октябрьская была, как раз, более других ограничена культурными рамками, наименее погромной и наименее мародерской.
Образ революционного антиинтеллектуализма традиционно в критике «советских преступлений» представляет «Философский пароход». Действительно, высылка из страны в 1922 году группы известных мыслителей не могло не сказаться отрицательно на когнитивных потенциалах российской интеллигенции. Но может ли это само по себе служить индикатором антиинтеллектуализма советского государства? Для адекватной оценки явления его следует сопоставлять не с нормами нашего времени, а с практикой исследуемой эпохи. Высылка из страны инакомыслящих входила в те годы в практику многих стран, включая и те, которые позиционируются в качестве демократических. К такой практике прибегали, в частности, Соединенные Штаты Америки (знаменитые «рейды Палмера»).
Значимый вклад в формирование образа советского варварства внесли, безусловно, созданные в эмигрантской среде образы «восставшего хама». Художественно ярко этот образ создавался, в частности, Иваном Буниным («Окаянные дни»). Но аллюзии эмигрантов, обиженных и раздраженных, ввиду потери своего прежнего статуса, плохое основание для создания достоверной исторической картины. Между тем, в прямом противоречии с идеологемой о советском варварстве находятся реальная, подтвержденная законодательными решениями, культурная политика большевиков. Как иллюстрация этой политики являлось принятие в 1918 году декретов «О запрещении вывоза и продажи за границу предметов особого художественного и исторического значения» и «О регистрации, приеме на учет и охранении памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений». В тяжелейших условиях борьбы за выживание советская власть находила, тем не менее, возможности ставить вопросы о сохранении памятников истории и культуры. Не варварство, а, как раз, наоборот, стремление дать высокую культуру, прежде ограниченную кругами элит, широким народным массам, составляло суть советской культурной политики.
Вопреки распространяемой сегодня идеологеме об антиинтеллектуализме большевиков, сто лет назад мировая интеллектуальная элита мира с большим воодушевлением восприняла большевистский эксперимент. Многие интеллектуалы воспринимали Октябрьскую революцию как выдвижение грандиозного альтернативного эксперимента по отношению к зашедшему в тупик западному миру. Эти настроения отражает, в частности, оценка Бернарда Шоу, посетившего по прошествии четырнадцати лет после революции СССР: «Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны - страны отчаяния… Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена… Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели».
ИДЕОЛОГЕМА №4. ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ КАК МОДИФИКАЦИЯ РУССКОГО ИМПЕРИАЛИЗМА
Тема «русской угрозы» в западном общественном дискурсе столь существует и воспроизводится столь же устойчиво, сколь длительно существует само российское государство. Создан и поддерживается пропагандистскими средствами по сей день стереотип об имманентности «русского империализма». Применительно к средневековому периоду он выражается, в частности, в империалистическом парафразе эсхатологического учения о Москве как Третьем Риме. Обвинения в замыслах установления мирового господства Российской империи связываются с фальсифицированным завещанием Петра Великого. О петровских замыслах покорения мира писал, как известно, в числе прочих и Карл Маркс, чью теорию коммунизма подняла на щит революция.
Доказательство преемственности русского империализма советскому этапу истории России служит представление в качестве империалистического проекта идеи мировой коммунистической революции. Октябрьская революция интерпретируется не только и не столько как революция национальная, сколько в качестве инициирования революции мировой. А далее, следующим шагом мировая революция оказывается отождествляема с мировой империалистической экспансией. Российская революция превращается в революцию мировую, а она, в свою очередь, в российскую мировую экспансию. То, что в обвинениях в империализме имелась ввиду не коммунистическая идеология, а именно сама Россия стало очевидно в условиях «новой холодной войны» современного периода истории. И «методики раскрытия» российских тайных кибератак позволяют понять, как «методически раскрывался» столетие назад «русский коммунистический заговор».
Безусловно, большевики верили в грядущую мировую революцию и желали ее наступления. Но они не являлись авторами самой идеи, составлявшей общую идею левого движения на Западе еще в девятнадцатом столетии. Идея мировой революции не была к тому же россиецентричной. Судя по выступлению Л.Д.Троцкого на Втором съезде Советов, речь в октябре 1917 года могла идти о том, чтобы революционная Россия катализировала мировую революцию, но не о российском мировом доминировании. Эта революция мыслилась как антиимпериалистическая. «Надежду свою мы, - заявлял Л.Д.Троцкий, - возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, мы будем раздавлены, - это несомненно. Либо русская революция поднимет вихрь борьбы на Западе, либо капиталисты всех стран задушат нашу». Необходимость мировой революции обосновывалось, таким образом, как ответ на давление международного империализма.
Существует также принципиальная разница между желанием революции и ее непосредственной организацией. Для ее организации в международном масштабе большевики должны были обладать немалыми ресурсами. Очевидно, что такими ресурсами большевики в 1917 году не обладали. Ресурсов не хватало даже для того, чтобы удержаться у власти в России, не то что организовывать революцию. Другое дело, что революционная волна, как следствие кризиса мировой системы, действительно захлестнула мир. Помощь со стороны большевиков в отношении и германской, и венгерской революций ограничивалась моральным сочувствием. Коммунистический Интернационал был учрежден только в марте 1919 года, то есть постфактум и революции, и интервенции со стороны Антанты. В значительной мере он был сформирован путем перехода на ленинские позиции части членов Второго Интернационала. Хронология в данном случае принципиально важна: вначале осуществляется революция в России, следующим шагом - страны Антанты организуют интервенцию и только уже после этого создается Коммунистический Интернационал, ставший таким образом, ответом на военное вмешательство Запада.
Вопрос о «коммунистической мировой революции» применительно к современному политическому контексту предстает как попытка «перевода стрелок», перенос обвинения с себя на другого. Мир сегодня сотрясает череда «цветных революций». Внешнее управление современным революционным процессом и его геополитическая выраженность очевидны. США, получается имеет право делать то, что применительно к большевикам рассматривается в качестве заговора против человечества.
Очевидно, что любая революция незаконна с точки зрения действующего законодательства. В противном случае она не являлась бы революцией. Другой вопрос - легитимность революции.
Если революция нелегальна (незаконна), но легитимна, то есть поддерживаема большинством населения, то установленный в результате ее режим может восприниматься в качестве политического выражения воли нации. В таком случае революция не противоречит национальному суверенитету. Если же революция отвергается большинством народа, то, соответственно, нелегитимным и противоречащим национальному суверенитету оказывается и устанавливаемый постреволюционный режим. В соответствии с этой логикой предпринимаются многочисленные попытки доказательства нелегитимности Октябрьской революции. Нелегитимность Октября означает и нелегитимность советской власти. Это, в свою очередь, делегитимизирует весь период советской истории. Под эти пролонгируемые выводы подводится, очевидно, и дискуссия о том, что произошло в октябре 1917 года - революция или переворот. Дискуссия сама по себе, казалось бы, лишена смысла. Революция, как смена одной модели общества другой, включает в себя и элемент переворота - захвата политической власти. Революция и переворот не являются дихотомическими категориями. Противопоставить их друг другу, доказать, что имел место октябрьский переворот потребовалось, очевидно, именно для проведения тезиса о нелегитимности большевистского режима.
Легальность власти была прервана еще в феврале 1917 года. Временное правительство не имела никаких правовых оснований для позиционирования в качестве высшей российской государственной власти. Еще 26 февраля Высочайшим указом была приостановлена деятельность Государственной Думы. В этих условиях на неофициальном, «частном» совещании ряда думских фракций лидер кадетов П. Н. Милюков выступил с инициативой учреждения Временного Комитета для обеспечения коммуникации с лицами и институциями. Временный Комитет Государственной Думы - законодательный орган был через несколько дней, как известно, превращен во Временное правительство - орган исполнительной власти. Прав выступать от имени всей Думы, в которой значительную компоненту составляло монархическое крыло, Комитет, сформированный на основе консенсуса прогрессистов и левых, не имел. «Частное совещание» было проведено без необходимого кворума и соблюдения установленных процедур. И далее все изменения в составе Временного правительства осуществлялись кулуарным путем, без каких-либо выборов. Большевики, таким образом, вступили в активную политическую борьбу с нелегальным политическим режимом. Степень его легальности, очевидно, для них и не составляла предмета рефлексии, но данная фиксация принципиальна важна применительно к последующим обвинениям в адрес Октябрьской революции, как разрыву правовой традиции.
В доказательстве нелегитимности Октябрьской революции ссылаются, как правило, на результаты выборов в Учредительное собрание. Но так ли уж, в действительности, делегетимизировали они новую власть? Выборы показали, прежде всего, провал либеральной идеологии. Кадеты получили на них всего 4,7% голосов. Совокупно с другими либеральными партиями - 7,5%. Это был полный провал феврализма, о котором, как правило не говорят сторонники упущенной февралистской альтернативы.
Большинство голосов получили, как известно, эсеры - 40,4% голосов. Большевики заняли вторую строчку - 24%. К ним может быть приплюсован еще один процент, полученный левыми эсерами (в действительности, больше, так как эсеры шли на выборы в основном единым списком). Но большевики со значительным преимуществом лидировали в губернских городах и военных гарнизонах. (Табл. 1, 2). Рабочие и солдаты являлись преимущественно большевистским электоратом. Крестьяне и население мелких городов поддерживало главным образом эсеров. Но большевики и не скрывали классового характера революции и то, что выражают позиции определенного класса. Власть в октябре 1917-го года была взята от имени Второго съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Конституция РСФСР 1918 года определяла новую власть не в качестве выразителя агрегированных интересов, а как диктатуру городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства. С этих позиций установленный Октябрьской революцией политический режим был вполне легитимен, будучи поддерживаемый той частью населения, от имени которого и выступал. В Конституции СССР 1936 года Советский Союз уже позиционировался как государство рабочих и крестьян». Конституция СССР 1977 года давала характеристику советского государства в качестве общенародного. Эти изменения отражали реальный процесс эволюции системы легитимности советского государства.
Вероятно, помимо перечисленных идеологем могут появиться и иные, укладывающиеся в общую матрицу советофобии, а шире - россиефобии.
Причина нелюбви к советскому на современном Западе и в западнически ориентированных кругах в части российской общественности состоит в том, что именно на период существования СССР пришелся апогей геополитической и экономической мощи России.
Именно в советский период был осуществлен форсированный, небывалый в мировой истории прорыв, выведшей бывшую полуфеодальную страну в технологические лидеры мира. Россия, по словам У.Черчилля, осуществила фантастический рывок от «сохи до ядерного оружия».
Неудивительно, что со стороны геополитических противников предпринимались и будут, очевидно, предприниматься и далее попытки дезавуирования советского исторического опыта. Но при парадигмальном анализе за дезавуированием истории СССР обнаруживается более исторически развернутый пласт вражды в отношении российской цивилизации. Автор высказывания «Мы думали, что нас ненавидят потому что мы красные, но выяснилось, что нас ненавидят, потому, что мы русские», - неизвестен, но оно достаточно точно отражает суть произошедшего в последние годы прозрения. Интерпретация Октябрьской революции, равно как и интерпретация Великой Отечественной войны, оказывается сегодня вопросом, находящимся в повестке национальной безопасности России.
ЕЩЕ ПО ТЕМЕ
В чем видели главные уроки 1917 года видные православные иерархи
В истории русской революции много парадоксов. Один из них заключается в том, что изучение и осмысление Октября оттеснило Февраль. Между тем именно февральские события следует считать собственно революцией. И именно в постижении их сути кроется главный урок 1917 года.
Современники событий, пережившие годы репрессий, страшного голода, хаоса и безысходности, а многие – и утрату Родины, – вдумывались в причины Февраля и Октября и, безусловно, видели духовные и политические корни этих явлений в русской истории, в событиях и духовно-нравственном состоянии русского общества на рубеже XIX – XX веков. Одним из наиболее почитаемых для нас, сегодняшних, несомненно, является митрополит Антоний (Храповицкий, 1863-1936), возглавлявший Русскую православную церковь в изгнании.
Во многих своих послереволюционных работах митрополит Антоний, размышляя о судьбе Отечества, строго судил русское общество XIX в., в особенности интеллигенцию, на которой лежит основное бремя ответственности за судьбу народа в целом. Беда русского общества в том, что оно утратило способность православного восприятия действительности и оказалось в плену сменяющихся утопий. Расколотость сознания нашла отражение в литературе - отсюда «лишние люди», «горе от ума», «то сплин, то русская хандра» - возрастала конфликтность сосуществования слоев, классов, поколений. Лучше других запечатлел это состояние душ и умов Ф.М. Достоевский - для митрополита Антония высочайший авторитет. По его мнению, произведения этого писателя были способны помочь русским людям обрести истинное видение произошедшего с ними и с Россией.
«Денационализированное общество», считал Антоний, зашло столь далеко, что ненавидит уже не пороки, а самую Россию. При этом главная причина этой ненависти - «не злая воля, а совершенное незнание России русскими же».
Язык, история отечества, в особенности основы православия оказываются за пределами интересов образованного класса: «Причина глубокого упадка (Отечества) не в нескольких ошибках последнего царствования и не в нескольких неправильных шагах общественных деятелей, а в потере самой общественной перспективы и правительственными сферами и еще более самим русским обществом... Возрождение возможно лишь под условием восстановления правильных воззрений на нашу жизнь и на Русь в умах передовых деятелей, что в настоящее время - время истинного покаяния и отрешения от прежних предрассудков - гораздо легче, чем... в дореволюционный период» (Здесь и далее цитируем по изданию: «Словарь к творениям Достоевского». София. 1921. Позднее автор изменил название на «Ключ»).
Катастрофа революции (любая революция, считал митрополит, имеет деструктивный характер) должна привести к переоценке всего исторического пути России. В самой революции Антоний четко выделяет две фазы - как в ходе событий, так и в восприятии их обществом. Февраль вызвал бурную радость (непонимание истинного характера выпущенных из-под контроля разрушительных сил). И только Октябрь заставил содрогнуться. «Публика продолжала быть довольной, пока она сама могла направлять революцию и командовать в России. Еще бы! Всякий желающий делался министром, комиссаром, общественным оратором и т. д. Но, когда при таких управителях разбрелась армия, оставив неприятелю фронт..., когда оторвали от России десяток губерний и то, что осталось, стало трескаться, и вскоре колоссальное государство раскололось на десятки «самостоятельных республик» - тут наши торжествовавшие ребеллянты закряхтели. Однако не в этом познали они свою беду. Последняя раскрылась перед их глазами тогда, когда явились мужички и сказали: равенство так равенство... нам тоже любопытно вкусить от всего этого, а особенно - власти и денег, ... кровь полилась... целым морем... Прежнее ликующее настроение сменилось и отчаянием... Потеряли уверенность и самые вожди революции, едва ли возможно найти сотню людей на Руси, которые бы одобряли то, что произошло в ней за эти два года» (написано в 1920 г.).
Революция, по мнению митрополита Антония, послужила страшным отрезвляющим средством для общества, потерявшего ориентиры развития национального государства, заблудившегося между социальными утопиями, мистицизмом, атеизмом и просто прожиганием жизни. Февраль 1917 г. он оценивал как «господскую революцию». Без переоценки значения и сути февральского переворота, считал он, невозможно двигаться дальше, трудно будет найти путь, на котором могли бы объединиться созидательные силы
Митрополит Антоний сознательно обострял отношения с образованным обществом еще раньше, в самом начале девятисотых годов, всячески обличая его леность и необразованность, призывал к сознательному отношению к судьбе личной и государственной, к восстановлению нравственных основ общественной жизни, иначе, как предвидел он, «кровавой перетряски» не миновать. При этом суть назревших событий митрополиту была ясна уже в 1909 г.: «Продолжается то несравненно более гибельное разрушение внутреннего содержания русской жизни, ради которого ненавистна бунтовщикам и государственная власть, как его защитница».
В эмиграции многие предавались унынию, и, раскаявшись в личных и общественных ошибках, не видели выхода. Митрополит Антоний же, возвращаясь к «урокам Октября», был уверен, что у России есть будущее. Судьба ее зависит от того, какими будут русские люди. Надежду он черпал в идеалах православия и в историческом опыте.
Арестованный петлюровцами, находясь в тюрьме в течение восьми месяцев, митрополит Антоний создавал «Ключ», пытаясь указать соотечественникам спасительный путь даже в самой плачевной ситуации.
«Очень было бы грустно лишиться русского государства, но Русь была, росла и сияла даже тогда, когда не было государства, как последние 450 лет рос и развивался гений греческий, как умножалась его вера, его патриотизм, его энергия под властью турок... Трагична судьба еврейского народа, но когда его государственность пала... в нем воскресла внутренняя культура, он был и остался и поныне самым самостоятельным племенем во всем мире». Этот исторический опыт поможет и русским людям сохранить надежду: «русское православие, ... искусство, речь, сердце, открытость, самоотверженность и широта духа не угаснут под игом ни японцев, ни американцев, ни англичан, ни французов. Можно надолго уничтожить Россию, нельзя уничтожить Русь. И если бы приходилось выбирать одно из двух, то лучше пусть погибнет Россия, но будет сохранена Русь, погибнет Петроград, но не погибнет обитель преподобного Сергия, погибнет русская столица, но не погибнет русская деревня, погибнут русские университеты и заменятся английскими или японскими, но не погибнут в памяти народной Пушкин, Достоевский, Васнецов и Серафим Саровский. Впрочем, зачем такой роковой выбор. Бог даст, сохранится и первое и последнее...». Это - кредо митрополита Антония, его видение русской судьбы. Для обретения созидательной силы надо обратиться к живительным истокам, питавшим государственный организм на протяжении веков.
Православная вера, власть самодержавная, с выборными в Думу представителями от народа, национальная интеллигенция, духовное единство всего народа - вот те основы, которые предложил митрополит Антоний в своем докладе Парламентской группе в 1923 г. в Белграде. Он достаточно подробно говорил о реформировании правительства, армии, системы образования и пр., подчеркивая, что оно должно происходить на основе нравственных устоев православия и исторической государственной русской традиции.
Митрополит Антоний предостерегал от преувеличения значения самого института государства. «Ведь, что такое государство? Это собственно полиция народа... вбивать всю политику общественной жизни в государственный мундир, хотя бы и самый республиканский, это, прежде всего, в высшей степени нелиберально... и наши патриархально-народные начала жизни не только гораздо нравственнее, но и либеральнее, чем порядки конституционные или республиканские, ибо там личному почину и нравственной правде остается несравненно меньше места, чем у нас в России...».
Восстановление русской государственности на национально традиционных основах невозможно, по мнению Антония, до тех пор, пока интеллигенция считает себя «фельдфебелями цивилизации», не любит и не знает своего народа, его мировоззрения и его веры.
Пока наше образованное общество не захочет с тем же жаром, с каким оно разрушало, начать созидать, трудно ожидать возрождения Отечества.
После смерти митрополита Антония РПЦЗ возглавил его ученик митрополит Анастасий (Грибановский, 1873-1965). И, пройдя через испытания немецкой оккупации Белграда, он оставался во главе русской церкви в изгнании вплоть до 1964 года, уже в США. Он также оставил литературно-духовное наследие, где во многом продолжил линию митрополита Антония, рассматривая русскую историю как реализацию во времени и пространстве замысла православной державы, единой и монолитной идейно, укрепляющейся в испытаниях, но утрачивающей государственную силу и устойчивость по мере ослабления «духовных скреп» общества.
Анастасий отмечает необыкновенное духовное единство нации в начале Первой мировой войны, «когда весь народ сверху донизу, забыв все внутренние разделения, слился в единый духовный монолит вокруг своего царя,... вдохновленный заветной мессианской мечтой... Если бы мы остались верны себе и претерпели до конца указанный нам свыше подвиг, мы, быть может, достигли бы наконец осуществления исконных национальных чаяний..., но русский народ не вынес искуса, утомленный войной... стал оскудевать духом... Соблазн легкого достижения всех благ пришел тоже в одеждах мирового мессианизма, подменив старый идеал новым, поставив на место вселенского братства бездушный интернационал».
Однако, «чем разрушительнее была работа большевиков», тем больше люди начинали ценить «священные заветы родной истории», оборачиваясь душой и сердцем к традиционным устоям и идеалам. «Мы обновились духом и снова познали сами себя» - так Анастасий характеризует духовное состояние православного человека, пережившего трагедию как катарсис.
Теперь события XX в. воспринимаются им по-иному: произошел разрыв личности с духовной традицией, с корнями. «Мыслящий тростник» – так, используя определение Б. Паскаля, окрестил Анастасий интеллигенцию, которая стала поистине игрушкой в водовороте событий. «Слабость, которую наша интеллигенция проявила в минуту наших великих потрясений... это расплата за то, что она переоценила значение интеллекта... за счет чувства и воли, без которых невозможно никакое творчество жизни».
Строгий суд митрополита не миновал и таких титанов культуры, как Толстой и Достоевский, которые были «духовными реформаторами своей эпохи», и несут большую долю ответственности за состояние умов и душ.
Толстой своим «острым и глубоким плугом разрыхлил русскую почву для революции» и даже морально санкционировал ее. Особенно губительным было его противостояние с православием, смутившее многие души.
Основной же пафос митрополита, как это ни покажется неожиданным, состоит в упреках Достоевскому. Для него великий писатель был не только знатоком человеческой души, но и провидцем. Анастасий ему в этом не отказывает, но идет дальше.
«Достоевский ясно видит демонический характер грядущей революции и ее вдохновителей, но... его кисть заводит его слишком далеко, ... порок обнажается слишком ярко, ... его положительные типы не дают противоядия против таких впечатлений».
Анастасий считает, что Достоевский «пластическим изображением духа и формы грядущей революции помог большевистским вождям конкретизировать свой идеал. Быть может, революция совершилась по Достоевскому не только потому, что он прозрел ее подлинную сущность, но и отчасти предопределил ее образ - самою силою психического внушения, исходящего от его реалистического художественного гения».
Внимание Анастасия сосредоточено на постижении смысла революции - «одного из самых сложных событий мировой истории». Он сопоставляет события в России с Французской революцией, и видит ряд существенных отличий. По его мнению, события в России логически продолжили и углубили французский опыт, подвели человечество к предельной черте. «Революционный процесс проходит через всю историю мира». Своими глубочайшими корнями она (революция) уходит за пределы пространства и времени, являясь иррациональным явлением. Революция всегда соблазняет людей иллюзией легкого достижения свободы абсолютной, божественной и, как подчеркивает Анастасий, «она всегда зарождается в умах и постепенно электризует разные общественные слои, начиная, скорее, с верхних». Таким образом, сфера идейная, духовная имеет и в данном случае определяющее значение, а социально-экономические предпосылки лишь ускоряют или замедляют процессы, происходящие в умах. Главная пружина - порочная идея, проникающая в толщу общества и поражающая в первую очередь верхи.
В чем же соблазны революции, задается вопросом Анастасий. «Первое искушение... был соблазн хлебом, т. е. царством общей сытости, призраком земного рая... Ради этой, чисто земной цели человек должен был отказаться от всех вечных духовных идеалов, которыми жил в течение веков». Второй соблазн - «чудесный скачок в царство свободы, равенства и братства», отвергнув постепенное нравственное совершенствование. Третий - «самый страшный из всех» - призыв отречься от Бога. При этом Анастасий отмечает, что у «безбожного коммунизма на русской почве была своя динамика». Радикальная интеллигенция заимствовала у христианства, разорвав с ним по существу, идеалы любви, сострадания, идею жертвенности. Из этого материала она хотела построить новый общественный порядок без «религиозного основания». Россия на своем историческом опыте доказала, что «гуманистическое мировоззрение не может служить твердой базой для человеческой жизни» - это один из важнейших уроков русской революции.
Еще один вывод делает митрополит из русского революционного опыта. Религия настолько глубоко захватывает все существо человека, что он не может без нее, не может относиться к ней безразлично: ей можно или следовать, или ее гнать и ненавидеть. «Религиозной нейтральности не существует», - приводит он слова Н. Бердяева. Веру в Христа заменяет ее противоположность. Атеизм, борясь с Верой, проявляет крайний фанатизм и попирает свободу воли человека.
Главный урок революции - ее «самоотрицание». Цели, провозглашенные на ее знаменах, оборачиваются своими противоположностями: вместо хлеба - голод, вместо братства - братоубийственная война, вместо равенства - новые хозяева, и, главное, духовное насилие, отсутствие свободы воли.
Митрополит Анастасий пишет: «Революцию нельзя рассматривать, как Провиденциальную историческую Немезиду, мстящую правительству и обществу за грехи прошлого и заключающую в себе врачество от политических и социальных недугов человечества, ибо в таком случае лекарство было бы опасней самой болезни... Здесь действует злая человеческая воля, сознательно стремящаяся разрушать и разлагать человеческую душу».
Революции, утверждает митрополит, не могут возникнуть иначе, чем по воле и желанию самого народа, и уже в силу этого являются «актом глубокого нравственного падения» его. Предотвратить революцию можно, если сознательно начать влиять на ход событий в смысле восстановления здорового нравственного климата и решения назревших проблем ненасильственными методами. Анастасий призывает: «Мы сами навлекли на себя эту болезнь и сами должны искать излечения». Но народ нельзя излечить от «революционной интоксикации» некими новыми учениями, «новыми политическими или социальными программами», противопоставляемыми советской идеологии. Поскольку революция исказила «самую идею, на основании которой должно быть устроено человеческое общество», следует первоначально вернуть тот «идеал», который для всякого православного знания ясен и определен.
В этом митрополит Анастасий развивает мысль своего предшественника, говорившего о необходимости «воспитания коллективной воли православного народа». Если русский народ вооружится идеалами предков и станет «твердыней православия», то он вернется на свой исторический путь и восстановит былое духовное и государственное величие.
Анастасий (Грибановский) пишет: «Никто не решится предсказывать будущее, но мы обязаны подготовлять его». В его словах заключен призыв не унывать, не оплакивать утраченную силу России, но каждодневным трудом созидания собственной нравственной личности и достойной среды и общества вокруг себя, объединяя усилия единомышленников, воссоздавать исторический идеал - сначала как идею, а потом и как реальность.
Уроки российской истории митрополит распространяет на все человечество, судьба его едина. «Только христианство, спасшее мир от гибели в эпоху падения античной культуры, может еще раз влить новую жизнь в одряхлевшее духовно человечество». Главная сила его в том, что оно раскрепощает творческие, созидательные силы человека, основывается на ненасилии и свободе воли и выбора каждой отдельной личности. Обозначив духовный и нравственный идеал, христианство предоставляет нам самим решать, будем ли мы им руководствоваться.
В наших спорах о трагичном и великом ХХ веке важно не забывать, что СССР победил фашизм, выстроил индустриальную экономику, покорял космос и выстаивал в геополитическом противостоянии только благодаря возврату к государственному наследию исторической России и зачастую вопреки марксистско-ленинскому учению.
Именно в Феврале произошло предательство национально-политической элитой исторических устоев Российской империи, предательство во время военных действий – все остальное было лишь следствием. Без осознания этого мы не выучим исторических уроков.
Специально для «Столетия»
Статья опубликована в рамках социально значимого проекта «Россия и Революция. 1917 – 2017» с использованием средств государственной поддержки, выделенных в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 08.12.2016 № 96/68-3 и на основании конкурса, проведённого Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».
Столетие революции 1917 года ставит в неудобное положение российские власти, которые рады его мировому значению, но в корне не приемлют любую идею свержения власти. Редкие памятные мероприятия должны подчеркнуть значимость национального единства, антидота для классовой борьбы. Как бы то ни было неофициальные собрания могут несколько отойти от этой линии.
7 ноября 2016 года, на 99-ю годовщину Октябрьской революции, журналист радио «Свобода» обратился к москвичам на улицах с таким вопросом: «В 1917 году вы поддержали бы белых или красных?» Ответы продемонстрировали незначительное преимущество вторых и показали, что в России неприятие революций не обязательно касается большевиков, носителей проекта нового общества. Проводившиеся впоследствии опросы лишь подтвердили эту тенденцию.
В тот же самый день около двух тысяч ностальгирующих по коммунизму молодых и не очень молодых людей вышли на улицы столицы с портретами Ленина и Сталина. Возглавлял процессию лидер КПРФ Геннадий Зюганов. Двумя часами ранее лидер либеральной партии «Яблоко» Сергей Митрохин возложил у Министерства обороны цветы и табличку в память о «защитниках демократии и Учредительного собрания». По его словам, эти люди были героями. Они с оружием в руках дали отпор «политическим бандитам» (большевикам), которые распустили в январе 1918 года избранное 25 ноября 1917 года Учредительное собрание, потому что не получили в нем большинство голосов. Как бы то ни было, московские власти не согласны с позицией российских либералов: они периодически запрещают мероприятия «Яблока», но разрешают коммунистам ходить с портретами Ленина и Сталина. Что касается Ленина, он по-прежнему покоится (против собственной воли) в мавзолее на Красной площади и может остаться там еще на долгое время. Слишком велики опасения, что его захоронение вызовет больше полемики, чем статус-кво.
Два этих примера демонстрируют, сколько противоречий вызывает революция 1917 года в российском обществе, и насколько деликатным вопросом является для власти ее память о ней. Хотя с приходом Владимира Путина резко антисталинские взгляды эпохи Бориса Ельцина уступили место более позитивному восприятию советского вождя, оба этих периода объединяет одно: категорическое неприятие революционных потрясений. В 1996 году 7 ноября сделали Днем согласия и примирения. В 2004 году годовщина восстания в Петрограде лишились статуса официального праздника. Наконец, в 2005 году ее окончательно задвинули в тень с введением Дня национального единства 4 ноября. Эта дата связана с окончанием иностранных вторжений (в первую очередь польско-литовских) в Россию в 1612 году. Это отмечавшееся до 1917 года событие ознаменовало конец Смутного времени и скорое пришествие династии Романовых. Отмена празднования Октябрьской революции свидетельствует о попытках стереть это событие из памяти людей и заменить его другим, более способствующим примирению общества.
Напоминание «идеалистам»
Как бы то ни было, годовщина взятия Зимнего дворца полностью так и не исчезла. Вот уже несколько лет российские власти проводят 7 ноября военный парад на Красной площади. Речь идет о годовщине не революции, а военного парада 7 ноября 1941 года (на 24-ю годовщину Октября), когда нацистские силы находились на подступах к Москве. Большинство из участвовавших в нем 28 тысяч солдат затем напрямую отправились на фронт. Таким образом, нынешняя власть не хочет ни полностью вычеркивать это событие, ни отмечать его как революцию. Она пытается слить в одно несколько исторических дат, чтобы тем самым сформировать более сильную коллективную поддержку.
Долгое время иностранные наблюдатели задавались вопросом, собираются ли власти отмечать столетие революции, и если да, то как. 4 ноября 2016 года, на фоне незатихающего конфликта с Украиной, президент Путин и патриарх Кирилл открыли у Красной площади колоссальный памятник князю Владимиру, основателю Киевской Руси, которая стала государством-колыбелью русских, украинцев и белорусов. 400-летие утверждения династии Романовых с размахом отметили в 2013 году. 200-летие Отечественной войны 1812 года против наполеоновских войск стало поводом для масштабных празднеств в 2012 году. Наконец, каждое 9 мая проходят грандиозные празднования капитуляции нацистов. Последние четыре года они сопровождаются шествием «бессмертного полка», в котором несколько миллионов человек несут фотографии участвовавших в Великой отечественной войне родственников. Все эти мероприятия укладываются в логичную схему: объединение и централизация российского государства. Революция же вызывает в памяти разрушение государства, поставленную на колени Россию и пролитую кровь в ужасной гражданской войне, которую поддерживали иностранные державы.
Отход от стабильности, традиций и авторитета государства — Октябрьская революция воплощает в себе все, что ненавидит власть. Политическая риторика несет на себе антиреволюционный отпечаток. В 2007 году советник Путина Владислав Сурков напомнил всем мечтающим о революции «идеалистам», что «в результате действий романтиков к власти обычно приходят маньяки и террористы».
Под прицелом власти, понятное дело, оказались «цветные революции», в частности события 2003 года в Грузии и 2004 года на Украине: они были восприняты как результаты маневров Запада на постсоветском пространстве. Протестные движения в России в 2011-2012 годах против результатов выборов всколыхнули подозрения насчет вмешательства. Для дискредитации демонстрантов власть не только говорила о работе по подрыву государственного суверенитета, но и подчеркивала революционный (следовательно, опасный) характер протестов.
Во время выступления на сессии Генеральной ассамблеи ООН 28 сентября 2015 года президент Путин раскритиковал «экспорт теперь уже так называемых «демократических» революций. (…) Всем нам не стоит забывать опыт прошлого. Мы, например, помним и примеры из истории Советского Союза. Экспорт социальных экспериментов, попытки подстегнуть перемены в тех или иных странах, исходя из своих идеологических установок, часто приводили к трагическим последствиям, приводили не к прогрессу, а к деградации».
Контекст
Победа «исторической России»
Frankfurter Allgemeine Zeitung 11.01.2017Могла ли Россия избежать революции?
Financial Times 27.02.2017Путин не празднует годовщину революции
Newsweek 27.02.2017Жестокий век большевизма
HlídacíPes.org 15.01.2017Возможно ли достичь линии горизонта?
Observador 02.02.2017 Как бы то ни было, молчать о событии мирового масштаба просто так не получится. Слово «революция» уже у всех на устах. Даже Украина готовится к «своей» столетней годовщине события, которое, без сомнения, будет представлено как период борьбы за украинскую национальную независимость против задавивших ее московских большевиков. Осенью 2017 года по всему миру появится бессчетное множество посвященных годовщине семинаров, документальных фильмов и публикаций. Россия тоже не останется в стороне. Об этом свидетельствует в частности организация международной конференции с участием более 200 историков (30 из них прибудут из Латинской Америки) в сентябре под патронажем МГИМО, Института всеобщей истории и Российским историческим обществом.Власть уже не первый год пытается выработать собственную интерпретацию революции. Предпосылки к этому были заметны еще в 2007 году в учебниках истории, которые были частью проекта разработки новых федеральных учебных программ. Февральская и Октябрьская революции и последовавшая за ними гражданская война объединены в них в единый блок под названием «Великая российская революция», что явно говорит о стремлении поставить ее на один уровень с «Великой французской революцией». Особо подчеркиваются трагический характер войны и ее последствия. Россия вышла из этих тяжелейших испытаний более сильной, чем прежде, став Советским Союзом. В такой схеме не может быть и речи о поиске виновных и анализе разнородных политических взглядов. Как белые, так и красные были готовы отдать жизнь за Россию: первые — за имперскую, вторые — за советскую. Поэтому и те, и другие заслуживают уважения.
Выражение «Великая российская революция» появилось даже в научных кругах. Оно позволяет подчеркнуть значимость этого события для страны и всего мира. Кроме того, оно помогает сделать Октябрь частью более широкого процесса, чем, кстати говоря, и занимаются историки после исчезновения советского «мифа» об Октябре, который задвинул в глубокую тень «буржуазную» февральскую революцию.
В 2015 году в Москве состоялся круглый стол под председательством министра культуры Владимира Мединского на тему «Столетие Великой российской революции: осмысление во имя консолидации» с участием представителей различных исторических институтов. Мероприятие прошло в бывшем Музее революции, который был переименован в 1998 году в Государственный центральный музей современной истории России. Название открыто указывает на выбранный курс: годовщина должна стать поводом для «консолидации» общества.
«Великая российская революция 1917 года навсегда останется одним из важнейших событий ХХ века», — отметил министр на открытии мероприятия. По его словам, «всестороннее и объективное изучение Великой российской революции и гражданской войны помогает нам осознать трагичность раскола общества на противоборствующие стороны, понять важность для России сильной государственной власти, поддерживаемой всеми слоями населения страны». Была отмечена необходимость подчеркнуть трагический характер раскола общества после революции 1917 года и гражданской войны при уважительном отношении к героям обоих лагерей (красным и белым). Наконец, революционный террор заслуживает осуждения в той же степени, что и «ошибочность ставки на помощь внешних союзников во внутриполитической борьбе» (это явно звучит как предупреждение в современной России).
Настоящий запуск памятных мероприятий состоялся в декабре 2016 года, когда Владимир Путин поручил официальному Российскому историческому обществу сформировать организационный комитет. «Наступающий 2017 год — год столетия Февральской и Октябрьской революций, — отметил он. — Это весомый повод еще раз обратиться к причинам и самой природе революции в России. Не только для историков, ученых. Российское общество нуждается в объективном, честном, глубоком анализе этих событий. Это наша общая история, относиться к ней нужно с уважением». Как отметил бывший спикер Думы и глава Российского исторического общества Сергей Нарышкин, «юбилей такого события, как революция в России, необходим не для торжественных мероприятий, не для празднования, а прежде всего для глубокого осмысления событий столетней давности. И главное — для того, чтобы сформулировать самые важные уроки не только для нашей страны, но и для мира». Этими уроками являются, прежде всего, «ценность единства, гражданского согласия, умение общества находить компромиссы и не допускать крайнего раскола в обществе в форме гражданской войны».
Сопротивление историков
Таким образом, задача власти — извлечь уроки из революции. Тем не менее, если судить по списку мероприятий (выставки, публикации, конференции, научные проекты, фильмы), которые были одобрены организационным комитетом или будут проводиться вне официальной программы, на единомыслие рассчитывать все же не стоит. Историки выскажут свою точку зрения, которой чужды любые мистификации. У официальной риторики возникнет противовес из научных, культурных и политических кругов. Так уже было в 2007-2009 годах, когда власть пыталась навязать позитивное восприятие сталинизма, напирая на модернизацию страны, которая позволила СССР одержать победу в войне. Множество публикаций по истории сталинизма не позволили этой инициативе увенчаться успехом.
На этот раз множество историков напомнят о том, что иногда заглушается в небеспристрастных рассуждениях и призывах к консолидации общества вокруг сильной власти. Падение царизма в 1917 году и взятие большевиками власти в октябре стали возможными лишь потому, что подавляющее большинство населения империи хотело перемен и устало от сильнейшего неравенства в социально-политической системе. Кроме того, опрошенные 7 ноября 2016 года москвичи, по всей видимости, прекрасно понимали, сто лет спустя, что принадлежать к лагерю красных или белых — не одно и то же. Так, женщина в элегантной шубе кремового цвета ответила, что в 1917 году ее семья была нищей, и она бы поддержала большевиков. «Сейчас я, конечно, была бы за белых», — добавила она с ослепительной улыбкой.
Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.